В 1953 году, после рождения первой дочери, у молодой домохозяйки из Ньютона, Массачусетс, началась послеродовая депрессия. Через два года, после рождения второй дочери, депрессия усилилась настолько, что она совершила первую попытку самоубийства — и оказалась в психиатрической лечебнице Westwood Lodge. Там она встретила психиатра Мартина Орна, который станет её врачом на следующие восемь лет. Именно он в какой-то момент сказал ей фразу, определившую всё дальнейшее: «Ты не можешь покончить с собой — тебе есть что дать. Если бы люди читали твои стихи... они бы подумали: "Есть ещё кто-то такой же, как я!" Они бы не чувствовали себя одинокими». Так по прямому совету психиатра тридцатилетняя домохозяйка, не имевшая никакого литературного образования, начала писать стихи как терапию. Между январём и декабрём 1957 года она принесла Орну шестьдесят стихотворений. Осенью 1958-го начала посещать поэтический семинар Роберта Лоуэлла в Бостонском университете — там же занималась Сильвия Плат. Секстон и Плат быстро сблизились: после занятий втроём с поэтом Джорджем Старбаком они заходили выпить в отель Ритц и, по собственному признанию Секстон, «сравнивали попытки самоубийства», обсуждая общую, почти запретную зачарованность смертью. «Полагаю, я могла показать ей кое-что о смелости, — писала позже Секстон о Плат, — смелости говорить правду». Когда в 1963 году Плат покончила с собой, Секстон призналась своему психиатру: «Смерть Сильвии тревожит меня. Заставляет меня тоже этого хотеть. Она забрала то, что было моим, эта смерть была моей! Конечно, она была и её тоже. Но мы обе поклялись отказаться от неё, как бросают курить». В честь подруги Секстон написала стихотворение «Sylvia's Death». В 1960 году вышла её первая книга «To Bedlam and Part Way Back» — прямое, непривычно откровенное для своего времени исследование темы психической болезни (заглавное стихотворение сборника посвящено самому доктору Орну). Поэтесса Мэксин Кьюмин, близкая подруга Секстон, писала о ней: «Она открыто писала о менструации, аборте, мастурбации, инцесте, супружеской измене и наркотической зависимости в то время, когда приличия не признавали ни одну из этих тем достойной поэзии». В 1967 году Секстон получила Пулитцеровскую премию за сборник «Live or Die» — вместе с Плат она стала одной из главных фигур «исповедальной поэзии», жанра, стёршего границу между личной травмой и литературным текстом. На протяжении всей жизни за внешним литературным успехом стояла цепь суицидальных попыток и повторных госпитализаций. О работе над последней книгой «The Awful Rowing Toward God» она рассказывала в интервью незадолго до смерти: рукопись была написана за двадцать дней — «с двумя днями, вычеркнутыми из-за отчаяния, и тремя днями в психиатрической больнице». Название сборника родилось из разговора со священником, отказавшимся дать ей последнее причастие, — но обронившим фразу, которая на время дала ей повод жить дальше: «Бог — в твоей печатной машинке». 4 октября 1974 года Секстон пообедала с Мэксин Кьюмин, чтобы вычитать гранки будущей книги. Вернувшись домой, она надела старую шубу своей матери, налила бокал водки, заперлась в машине в гараже и включила зажигание. Ей было сорок пять лет. Диагноз Орна — то, что сегодня назвали бы биполярным расстройством, — сам по себе спорен: врач использовал для «раскрытия» вытесненных воспоминаний гипноз и натрий-пентотал, методы, которые современная психиатрия считает крайне ненадёжными. Под гипнозом Секстон якобы вспомнила о сексуальном насилии со стороны отца — позже эту версию опровергли в интервью её собственная мать и другие родственники. Отдельная и куда более твёрдо задокументированная линия — обвинения в адрес самой Секстон: её дочь Линда Грей Секстон впоследствии публично рассказала, что в детстве подвергалась сексуальному насилию со стороны матери, описав это в мемуарах «Searching for Mercy Street» (1994). Самая громкая и до сих пор цитируемая этическая дискуссия вокруг наследия Секстон разгорелась в 1991 году, когда биограф Дайан Вуд Мидлбрук выпустила книгу «Anne Sexton: A Biography», основанную в том числе на записях терапевтических сессий Секстон с доктором Орном — тот сам передал ей плёнки. По формулировке New York Times, использование этих записей вызвало «громовое осуждение» — как психиатрического сообщества, так и части семьи и читателей Источник Одни считают этот шаг вопиющим нарушением врачебной тайны, оправданным лишь посмертно; другие — включая дочь Секстон, ставшую литературным душеприказчиком, — поддержали публикацию как единственный способ рассказать правду о болезни без прикрас. Юридическому казусу, возникшему из этой истории, посвящена целая статья «The Poet, the Biographer and the Shrink» в University of Miami Entertainment & Sports Law Review — редкий случай, когда посмертная биография поэта стала прецедентом в дискуссии о границах медицинской конфиденциальности. Наряду с биполярным расстройством современные источники обсуждают и альтернативную гипотезу — пограничное расстройство личности, основанную на анализе переписки Секстон и паттернов её диагностики и лечения на протяжении десятилетий Источник. Однозначного консенсуса нет — как и в большинстве подобных ретроспективных случаев.